Сонно. Солнечный свет, льющийся из окна, касается кожи, пригревая так ласково, что впору перевернуться на другой бок, словно ленивому коту и отбросить все мысли о том, чтобы вообще встать с кровати и заняться каким-то делами. Часы показывают ровно 10:00, приветливо мигая зелёными цифрами и совесть мягкими коготками царапается слегка где-то под горлом, заставляя шумно выдохнуть.

Разлёживаться и правда совсем не стоило, в конце концов, жизнь в чужой квартире накладывала определённые обязательства, даже если на него никто и не давил, требуя их соблюдать.

Феликс медлит ещё пару секунд, позволяя себе эту слабость — лежать неподвижно, пока тепло расползается по телу. И только потом неохотно тянется, вытягивая руку вверх…

И почти сразу морщится.

Кожу на боку неприятно тянет, будто она стала чужой и не совсем понимает, как двигаться вместе с ним. Не больно — уже нет — но достаточно, чтобы желание потянуться до конца гасло на полпути. Он замирает на мгновение, прислушиваясь к этому ощущению: тупому, стягивающему, как слишком тугая ткань, натянутая прямо изнутри.

— Да блять…

Шепчет скорее по привычке, чем от настоящего раздражения, и осторожно опускает руку обратно. Утренняя разморённость слетает с него почти сразу. Солнечное тепло перестаёт казаться мягким — теперь оно липнет к нему, подчёркивает, выделяет, словно нарочно. Скользит по неровной поверхности, цепляется за неё.

Феликс непроизвольно ведёт плечом, будто пытаясь стряхнуть это ощущение, и на секунду опускает взгляд вниз.

Зря.

Извилистая, плотная линия тянется через бок — слишком заметная, слишком чужая. Будто не шрам даже, а что-то отдельно от него, приросшее, навязанное. Он резко отворачивается, сжимая челюсть. Не смотреть. Так проще.

Когда-нибудь будет по-другому, наверное.

Занавески он задёргивает почти машинально, облегчённо отступая вглубь комнаты, едва свет становится более ровным и мягким — не таким цепким, не таким внимательным.

Так легче.

Глаза неприятно щиплет от недосыпа. Сон в последние недели разваливается на куски — рваный, поверхностный, с одинаковыми обрывками, которые возвращаются снова и снова. Феликс уже даже не пытается запоминать, что именно ему снится — достаточно того, как он просыпается.

Резко.

Сбито.

С этим коротким, глухим ощущением паники, которое не сразу отпускает, даже когда понимаешь, где ты. Он проводит ладонью по лицу, задерживаясь пальцами у переносицы, и тихо выдыхает.

Каждый раз одно и то же: сначала — вдох, слишком резкий, почти судорожный, потом — мысль.

я кричал?

И следом, почти сразу:

он слышал?

Проверять он, конечно, не идёт. Ни разу не пошёл. Проще сделать вид, что ничего не было. Проще вообще как можно меньше пересекаться с этим — с ночью, с воспоминаниями, с собственным телом, которое почему-то теперь живёт по своим правилам.

Он на секунду замирает посреди комнаты, будто забыв, что собирался делать дальше, и машинально проводит ладонью по боку — короткое, осторожное касание, почти проверка.

На месте. Никуда не делось. Пальцы тут же отдёргивает, словно обжёгшись, и резко выдыхает сквозь зубы. Хватит. Не время рефлексировать.

Постель застилает так дотошно, расправляя все складочки, будто от этого зависит его жизнь, потому что чёртового педанта невозможно было выключить ни при каких обстоятельствах. По большей части, эта его щепетильность в отношении к порядку, как раз помогала ему отвлечься от всех дурных переживаний и успокоиться.

Когда у него были выходные, он много времени проводил за уборкой и готовкой — хотя бы так пытаясь отблагодарить Кристофера за то, что тот позволил ему остаться.

В целом, тот и не требовал ничего подобного. Но Феликсу было проще так.

Занять руки, загрузить себя чем-то понятным, предсказуемым, где всё зависит только от него. Где не нужно думать лишнего. Потому что думать — значит неизбежно скатываться не туда.

К тому, что он здесь вообще-то временно.
К тому, как всё это получилось.
К тому, что делать дальше.

И —

Он резко обрывает мысль, даже не давая ей оформиться до конца и выпрямляясь, проводит ладонью по затылку. Ладно. Стоит и самому немного встряхнуться, а всё остальное — потом. Феликс машинально тянется к резинке на запястье, собирает волосы, перехватывая их быстрым, отработанным движением, и направляется к двери, даже не задумываясь особо.

Путь уже привычный. Несколько шагов по коридору, прохладный пол под ногами, тишина, которая кажется почти осязаемой после обрывков сна. Он толкает дверь ванной плечом и щёлкает выключателем. Свет бьёт по глазам, заставляя коротко зажмуриться.

— Отлично… — бормочет он себе под нос, наклоняясь к раковине. Холодная вода быстро приводит в чувство — резкая, неприятная, но именно такая сейчас и нужна. Планов было не так много, но взбодриться хоть как-то, определённо было первым пунктом.

В гостиной почему-то шумел телевизор и Ликс тут же его вырубил, представив себе какой будет счёт за электричество, если тот работал всю ночь... Неужели, Крис забыл про него? Странно. Обычно у него всё под контролем. Только когда с кухни слышится шум шагов, сердце резко проваливается вниз, а потом так же резко подскакивает обратно, трепыхаясь где-то в горле.

Пальцы цепляются за край собственных штанов на бедре, сжимая ткань чуть сильнее, чем нужно. Только сейчас до него доходит: на нём нет футболки.

Он собирался надеть её позже — после ванной, после того как приведёт себя в порядок. Но «потом» внезапно становится слишком поздним. И когда шаги становятся ближе, Феликс понимает это окончательно.

Не успел.

Слуха касается голос Кристофера — спокойный, привычный, слишком будничный для того, что сейчас происходит внутри него. Он что-то спрашивает, не повышая тона, уже заходя в комнату. Феликс не разбирает слов. Всё сужается до одного факта: дверь уже открыта.

И он остаётся как есть — не успев ни отвернуться, ни закрыться.
Словно с него содрали всё лишнее, оставив только то, что он обычно прячет. Будто его сейчас видят больше, чем он готов позволить.

Слишком поздно делать вид, что ничего не происходит. И единственное, что бьётся в голове — это короткое, почти животное желание: исчезнуть из этого момента.

Тело срывается раньше, чем он успевает что-то решить. Феликс резко дёргается, хватает ближайшее — подушку с дивана — и неловко прижимает к себе, закрываясь, как попало. Он отступает на шаг. Ещё один.

Пятится, будто расстояние способно хоть что-то исправить. И только сейчас до него доходит, как это выглядит со стороны. Дыхание сбивается — коротко, неровно.

— Ты… дома?

Голос хриплый, ломается на середине.

— То есть… ты не мог бы…

Он уже двигается к выходу, не дожидаясь ответа.

— Дать мне минуту, я…

Фраза обрывается сама собой.