Осенний парк, окутанный сумерками и лёгкой прохладой, давит своей тишиной, будто мир схлопнулся в вакуум. Экран телефона давно погас, но он всё ещё сжимает его в своих руках до побелевших костяшек. В голове крутятся слова врача, сказанные таким ровным и равнодушным голосом, словно это ничего и не значило. Всего лишь очередное событие, записанное на подкорке этого мира.

Феликс смотрит на поцарапанный дисплей, стискивая зубы почти до боли в челюсти. Папа умер. Это не должно было стать неожиданностью. Наверное, внутреннее понимание того, что после двух таких тяжёлых инфарктов нельзя оправиться, являлось слишком ясным. Но он позволял себе упрямо надеяться и верить в какое-то чудо, потому что не представлял, каким будет его мир без самого родного человека, который дал ему всё и столько времени был опорой.

Как сказать Ноа...? Что вообще делать? В памяти сразу всплыло лицо младшего брата и сердце болезненно сжалось. Как им дальше быть? Счета. Квартира. Лекарства, которые больше некому покупать. Учёба Ноа, которую теперь едва ли получится оплачивать. Будущее словно становилось всё меньше с каждой новой мыслью. К горлу подкатил комок и в груди что-то оборвалось. Казалось, он прирос к скамейке, не в силах с неё встать. Сначала, он списал это на панику. А потом, прежний вакуум резко взорвался в его голове сплошной какофонией из чего-то совершенно непонятного.

Руки задрожали, а сердце забилось так сильно, как если бы он пробежал сто метров за три секунды. Это напоминало приступ, только какой-то неправильный. Будто ломалось не тело, а что-то внутри него самого. Ликс вцепился в деревянную спинку лавочки, словно стремился удержать себя, хоть и не понимал от чего именно, но мир начал стремительно вращаться.

Сначала было больно. Не физически. Нет. И эта боль казалась знакомой, почти родной, но одновременно — чужой. Словно кто-то вложил её ему под рёбра и заставил носить как собственную. В горле пересохло. Пульс продолжал разгоняться, отдаваясь гулкими ударами в висках.

Тоска навалилась так резко, что стало трудно дышать. Огромная, чёрная, всепоглощающая. Будто он остался совершенно один в целом мире. Следом пришёл страх. Потом гнев. Настолько сильный, что пальцы сами сжались в кулаки.

Эмоции накатывали одна за другой, сменяясь слишком быстро и слишком резко. Они не укладывались в происходящее. Не имели смысла. Не принадлежали ему. Феликс сполз со скамейки на асфальт, упираясь ладонями в холодную землю. Перед глазами всё плыло. Мысли тонули в этом бесконечном потоке чувств. Казалось, вся тяжесть этого мира рухнула на него. Боль вспыхнула между лопаток так резко, будто кости начали ломаться и перестраиваться прямо у него под кожей.

Хотелось закричать. Но вместо крика вырвалось лишь несколько сиплых звуков, а боль становилась всё сильнее, пока что-то невыносимо горячее не прорвало его тело изнутри, разворачиваясь за спиной. Феликс видел только собственную тень на асфальте. И что-то в ней было не так. Его заколотило.

Страх оказался настолько сильным, что впервые за последние минуты Феликс смог понять: это чувство принадлежит ему самому. Всё остальное — нет. Он больше не понимал, где заканчивается он сам и начинается кто-то другой. Ему хотелось только одного: чтобы это прекратилось. Но боль внезапно начала отступать.

Медленно. Неохотно. Вместе с ней уходило и нечто другое. Тяжёлое. Огромное. Будто за его спиной только что находилось что-то настолько большое, что не могло принадлежать человеку. Он не видел этого. Только чувствовал. А потом ощущение исчезло. Оставив после себя пустоту и дрожь во всём теле.

Состояние было ватным и противным. Казалось, из него разом выкачали все силы. Феликс попытался подняться, но ноги не удержали. Пришлось снова ухватиться за край скамейки, чтобы не рухнуть обратно на землю. Его трясло. От холода. От страха. От усталости, которая вдруг навалилась с такой силой, будто он не спал несколько суток подряд. Каждый вдох давался с трудом.

Феликс несколько раз моргнул, пытаясь сфокусировать взгляд, и только тогда понял, что по щекам текут слёзы. Текут сами собой. Он уже не мог понять, какие из чувств принадлежат ему. Где заканчивается его собственное горе. Где начинается чужая тоска. И есть ли между ними вообще разница. Ликс чувствовал себя совершенно беспомощным. Не встать. Телефон валяется, чёрт знает где... Да и кому...? Ноа был последним человеком, которому стоило сейчас звонить.

Слишком впечатлительный. Слишком болезненный. И слишком важный, чтобы втягивать его в происходящее. В какой-то момент Феликсу показалось, что рядом кто-то остановился. Или, может быть, стоял там уже давно. Он поднял затуманенный взгляд, пытаясь понять, реальность это или очередная галлюцинация. Собственный голос отказывался подчиняться, когда его мираж наклонился к нему и кажется, коснулся волос. Прикосновение было таким мимолётным, что Ликс едва его ощутил.

— Помоги встать... — он с трудом разлепил губы, — пожалуйста.